Со мной говорит Армения. В ней столько горя, сколько не найти в девяностолетнем бродяге. Когда мне нужно горе, я вспоминаю Армению и языческий алтарь в горах Гарни, и последний снег в горах марта, и первые почки абрикосовых деревьев.

Он был из Армении, а Её уже не было, было только горе. Он жил с горем, готовил ему завтрак, забирал на работу, работал, берег и никому никогда его не отдавал и не делился. Потому что это всё, что осталось от Неё.

Он ходил в храмы, но не оставлял его там, ходил на встречи друзей, но не показывал его, не доставал из сердца, не позволял даже короткого взгляда сочувствия.

Когда Он засыпал, Он смотрел на алтарь, который Она оставила, прямо ему в глаза, и засыпал с ним вобнимку. Горька ли бы была его жизнь? Было ли это правдой? Всё было истинным, всё было Им.

Он поддерживал память о Ней, поддерживал алтарь, Он бывал в тех местах, которые связали их и оставили Его с горем. Эти ритуалы питали его больше работы, крепче друзей, сильнее самой жизни. Он поехал в горы где был языческий храм в Гарни, где Они были, где провожали последний снег марта, где касались почек абрикосовых деревьев, Где был алтарь.

У входа в храм сидел девяностолетний бродяга. Туристы и жители механически бросали ему монетки, оставляли сладости, воду, одежду, казалось старика это не трогало, он был счастлив и покоен, как весь языческий храм. Слушал музыку дудука у себя внутри и молча молился за всех проходящих, добрящихся, всех. Старик был счастлив, он сидел с лицом медного цвета, как поднос из лавки купца, его глаза были прозрачны и ясны, как воздух в горах Гарни, его пальцы сложенные в молитве были сухи и тонки, как веточки молодого абрикосового дерева. Была ли это счастливая жизнь, были ли она радостна? Всё было истинно, всё было Им. И Он обратился к нему.

— Могу ли я помочь тебе, отец? Может тебе нужен кров или средства?

Старик обрадовался Ему и улыбнулся с ответом:

— Такой богатый человек, как ты, сынок, конечно, может помочь.

Он был удивлен странности старика:

— Чем же я богат, отец?

Старик разжал руки от молитвенного пожатия, раскрыл их перед собой, перед своим старым мудрым сердцем и сказал, смотря на Него:

— У тебя столько горя, сколько нет воздуха во всех горах Армении, столько скорби, сколько нет воды в озере Севан, столько печали, как нет в жертвеннике в этом храме в Гарни. Вот бы мне хоть малую часть твоей скорби, твоего горя, твоей печали, как бы ты меня выручил.

Сколько людей проходит мимо меня каждый день и все делятся счастьем и никто горем. У всех есть планы, амбиции, радость, но они просто не знают, что с этим делать, они не знают, о чем можно скорбеть, горевать, вот только бы я мог им сказать, в чём их скорбь, их жизнь бы сразу преобразилась, они бы ценили её, не ходили бы без дела, не тратили бы деньги и время зря, любили бы крепче близких и дальних, своих и чужих. Скорбь всему назначает цену, горе всегда мера нашим поступкам, печаль вес наших мыслей. Горе самое ценное, что у нас есть. Конечно же, ты богат, ты самый богатый, это самое ценное, что я могу принять от тебя.

Он как будто и не слышал старика, Он понимал его, Он видел его. Он сидел кротко у его колен, Он смотрел прямо ему в глаза и тихо плакал. Он видел, наконец-то, видел в его глазах всё — последний снег марта, почки абрикосовых деревьев, величественный языческий храм в горах Гарни, алтарь, воды Севана и воздух гор. Он увидел там свою жизнь, увидел друзей, увидел работу, увидел Её и как всё было правильно, как всё было правдой, всё было истиной, как было Им. Его память была живой, его сердце было спокойным, лицо мирным, Он сидел и сидел у ног старика и не было ему лучшего места во всех горах, и не было у него больше желаний, и не было у него больше горя, печали и скорби. И всё было истиной, всё было правдой, всё было Им.

Конец

По прочтению «Кривое горе. Память о непогребенных» Александр Эткинд

Фото из личного архива: Гарни, Армения, март 2008.