Молитва — есть звук изреченный, сердцу сподобленный, свыше явленный, званный и трепетный. Звук ответный, чтомый, звучимый, изрекаемый и излагаемый, шедший и текучий, льющийся и присуствующий. Вечный и правильный, как сама жизнь, с ним не поспоришь, но согласишься, не объяснишь, но примешь, не поймешь, но поверишь, так как он и есть Бог.

Истина растапливает мою душу и сердце. И нет больше меня в ней, есть только Она, в Ее простоте и величии.

Посвящается Т. А.

Это был обычный выходной день, кроме того, что я жутко устал. Устал от себя, от тех, кто не понимает моих книг и фильмов, от тех книг и фильмов, которые не понимаю я.
Сил не было совсем, тело очень точечно и дозированно выделяло ресурсы — сначала на мучительно долгий подъем, потом на совсем короткий душ и туалет, последнее, где мне пригодились силы это в гардеробной — дальше я уже снова лежал на разобранной и мятой от непонимания кровати. Кажется, я спал.
Мне снилась она, как она ушла утром и, насколько я разбирался в снах, она больше не придет. Теперь мой черед угождать, быть творческим и верным, озорным и любящим, восторженным и влюбленным. А я устал. Устал так, как не уставал должно быть за всю жизнь. Кажется, я проснулся.
Нет, меня разбудили. Это было само Солнце. В этот пасмурный день в отличие от меня и многих нас, оно проснулось и встало. Даже нашло силы прорезаться сквозь густоту мрака и туч, не поддаться ветру и дождю, а взглянуть на мир и нас своим уставшим, но все же сияющим взглядом. Кажется, я понял.
Я понял всю тяжесть и скорбь Солнца, его силу и красоту. Как каждый день Оно пробуждается только для Света нам, всем живым, всем растущим, всем ровно без квот и условностей, без прописки и штампов, без взятки и зарплаты, даже без понимания. Кажется, я встал.
Тогда я встал с кровати, снова умылся, переоделся, я не думал о силах, я думал о том, как я спущусь вниз в свой родной квартал, зайду к Марку в кофейню, он покажет мне фотку очередной подружки и заварит мне свой фирменный кофе, за которым уже тысячи горожан встают по утрам. Кажется, я решил.
Тогда я решил, что обязательно напишу новую книгу — о Солнце и его силе, о всех нас под Солнцем и нашей жизни. Прямо здесь, за угловым столиком. Потом, когда первые строки родятся и успокоются, я пойду вниз по кварталу до цветочной лавки Джона и его милой супруги Клары,  куплю то, что они мне предложат и поеду к ней. Кажется, я настроился.
Настроился на дивный вечер, который родился еще утром, когда она уходила от меня, такая красивая и молодая, талантливая и решительная. Если мне не приснилось, то сегодня она хотела работать в мастерской, а вечером готовить рыбу. Кажется, я успокоился.
Я успокоился от мысли, что приду к ней, покажусь из-под цветов, скажу какую-нибудь глупость в честь ее звучного имени Матильда, а она улыбнется и пустит меня. И тогда за ужином, за ее чудесной рыбой, я расскажу ей о Солнце и его силе, как шел к ней и думал об этом. Сквозь усталость и мрак, сквозь радость встречи и страх отказа, сквозь непонимания всей моей жизни. Кажется, она и есть мое Солнце.

Конец

Конечно, он был прав — даже когда бил жену и детей,  ругался с соседями, пахорями, рабочими, бабками на поселке, клял дворовых собак и пил горькую. Горько пил. Много пил. От тоски или счастья — он уже не разбирал, а просто пил, по-черному даже в самый светлый день.

Конечно, никто ему не перечил и никто ему не отказывал, все молча смотрели, как он пьет, скотинеет и сатанеет, но не смели и слова сказать. В самый светлый день всеобщей радости и веселья, он пил, как не пьют на поминках.

Она никогда его не любила, рожала детей и то без удовольствия — не было в ней жизни, и казалось никогда не было и уже не будет — только его горькая. А как быть иначе если пил и ее отец и ее брат и свекр и муж? Она уже ждала как ее сын начнет пить, настолько это было привычным и правильным.

Им не было места среди счастливых и радостных, его заняла горькая, холодная и теплая, темная и светлая вода, спиртованная, такая тягостная и такая тяжелая, как скорбь всей деревни, всего края, всей земли.

А он маленький знал себе и рос, рос и думал: не придется мне пить, придется мне жить и работать, жизнь строить, поля пахать, рожь сажать, двор держать — некогда будет пить, не почему будет печалиться. Отец уже все выпил, да мать выстрадала, да родня напечалилась — ни к чему это теперь, ему маленькому — совсем ни к чему.

Конец