Конечно, он был прав — даже когда бил жену и детей,  ругался с соседями, пахорями, рабочими, бабками на поселке, клял дворовых собак и пил горькую. Горько пил. Много пил. От тоски или счастья — он уже не разбирал, а просто пил, по-черному даже в самый светлый день.

Конечно, никто ему не перечил и никто ему не отказывал, все молча смотрели, как он пьет, скотинеет и сатанеет, но не смели и слова сказать. В самый светлый день всеобщей радости и веселья, он пил, как не пьют на поминках.

Она никогда его не любила, рожала детей и то без удовольствия — не было в ней жизни, и казалось никогда не было и уже не будет — только его горькая. А как быть иначе если пил и ее отец и ее брат и свекр и муж? Она уже ждала как ее сын начнет пить, настолько это было привычным и правильным.

Им не было места среди счастливых и радостных, его заняла горькая, холодная и теплая, темная и светлая вода, спиртованная, такая тягостная и такая тяжелая, как скорбь всей деревни, всего края, всей земли.

А он маленький знал себе и рос, рос и думал: не придется мне пить, придется мне жить и работать, жизнь строить, поля пахать, рожь сажать, двор держать — некогда будет пить, не почему будет печалиться. Отец уже все выпил, да мать выстрадала, да родня напечалилась — ни к чему это теперь, ему маленькому — совсем ни к чему.

Конец