Нигде нет столько Бога как на дне греха, мы только за этим и грешим, чтобы прикоснуться к прощению и любви. Только за этим. Только.
Переварачивает наши страницы Он, а не мы сами и только наши падение и его скорость нам здесь помощники. Он же встречает нас у самого конца, чтобы подхватить и забрать. Он видит наш путь и наш полет, как дуновение ветерка и движение перышка с его крыла с золотой пыльцой. И его руки просто направляют и ловят эти перышки в золотом дожде. Он следит, чтобы ни одна его частичка не улетела из-под его взора. Он играет и любуется нашими движениями. Дивится ловкости и красоте нашего полета.

Когда же перышки достаточно нагулялись и налетались, окрепли от разного силой ветра, дождя и зноя, поднялись сквозь пыль и с камней, тогда происходит самое чудо зарождения. Он объединяет перышки в кучки и в стайки, еще какое-то время они летают рядом друг с другом, питают друг друга своей силой и красотой, их центры притяжения все ближе, они уже так близко, что становятся чем-то и кем-то единым, прекрасным и светящимся.
Продолжают дуть ветер, палить солнце, сиять звезды, падать камни, а они летают по-прежнему вместе — сильные и красивые, встреченные Богом. Они еще не птицы, но уже не перья — им подвластны эмоции, чувства, радость движения и сила крыльев управлять своим полетом.
Он должит и должит наш полет, создает нам звезды и их сияние, ветер и его силу, дороги и их пыль, солнце и его свет и огонь — все, чтобы мы кружились дальше, уже в новых мирах, крепли и продолжали свой путь и всегда возвращались к Нему.

Конец

Фото из личного архива.

— Машенька, детка, хочешь — иди. Что ты у меня спрашиваешь?
— А у кого я должна спросить?
— Ну ты же к Нему хочешь, у Него и спрашивай!
Наташа старалась не смотреть в глаза дочери, кастрюли и тарелки стали на время самыми любимыми детьми, от которых она не хотела отрываться, долго и ласково перемывала из в мойке как в купели.
— Да как же я спрошу у Него, мама.
— А как ты собиралась там жить и с Ним не общаться? Некогда мне, видишь? Сейчас Галя придет, мне вот отдать ей надо и на смену собираться,  а ты не отходишь, банное дите.
— Не называй меня так, мама!
Девочка с отчаянием села за стол, так быстро и шумно, что задрожала посуда на столе — кружка с чаем и ложка. Выдыхнув, Маша продолжала:

— Батюшка Алексей сказал, что постриг дело серьезное, нужно у родителей спрашивать, потому что мне 18 лет нет. Вот я и спрашиваю!

— На вот лучше конфет, Галя тебе в прошлый раз передавала, да я забыла. Смотри, какие-то новые, не наши что ли? Ну-ка, давай с чаем.

— Не хочу я конфет, сегодня среда — день постный, ты же знаешь, а все равно предлагаешь! Зачем ты так? Лучше отпусти, мама…
— Ну постный, не постный, что теперь конфетку не съесть, прямо большое дело сотворишь…греш…
— Мама!
Наташа все-таки села к столу, сложила руки — одну на фартук на коленях, другую на стол, прибрала взмыленные у лба волосы и постаралась улыбнуться дочке.
— Не остыл еще? Дай тогда тоже выпью, устала что-то.
— Я налью, мамочка!
Девочка ловко подскочила к буфету, схватила мамину чашку, с красными маками, налила заварки, с пол донышка, не крепкий, как мама любит, кипятка из чайника и сырой воды.
— Белить, мамочка?
— А что и на молоко заработали?
— Есть немного, на чай хватит. Я же не буду…
Девочка опустила глаза, ожидая от мамы очередного её замечания.
— Ну давай я за двоих побелю — добрее буду.

Они молча пили чай, совсем не торопясь, и казалось, что каждая думает о чем-то своём. Наташа вспоминала, какой это был чудесный год, когда она забеременела Машенькой. Лето, самая страда, работы столько, что ни поесть, ни поспать не приходилось толком. Все на полях, на стройках, да на заготовках. Мать и отца она тогда уже не помнила, у чужих людей выросла, дяди Степана и тётки Марьи. Здоровая всегда была, росла, спрос не большой всегда был — жива ли, сыта ли, здорова ли. Так она и осталась в родном месте работать. Сколотили добрые люди дом, отселилась от своих, да все близко, все рядом — с работы зайдет, перед заскочит, все свои, родные, хоть и чужие. Добро ей было со своими рядом жить. Не спеша так жить, как на земле люди живут. Много она Машеньке рассказывала об их сельской жизни, дяде, ттке, что родителей заменили, а той так нравилось, что она просила ещё и ещё рассказать, хотя совсем маленькой была. И сколько раз она и эту историю слышала.

В тот год в поселке баню общественную открыли, большую-пребольшую, светлую, с залами, с кафелем. Раньше все как-то в своих, по-черному каптились, да с умывальников воду лили, а летом так вообще в речке и никакой бани не надо, вода всё как пар вечером после жары. А здесь где уж председатель подглядел, да захотел, что и у них на поселке такую баню построили. Собралась и Наташа с подружками в эту баню, да смущенно все это как-то было, по-новому, вроде взрослая она уже, вроде и друзей по поселку много, но что-то волновалолсь внутри, тревожило, не любила всё-таки она когда людно, шумно, куда лучше дома или с родными, когда все свои.

— Девочки, Галя, вы идите, а я вас тут под навесом ждать буду, вы идите.
— Наташа, ну ты чего, все же свои, трусиха что ли?
— Мне не хорошо что-то, жара наверное. А вы мне потом расскажете…
— Во дела, ну гулять тебе тогда час как минимум! Да, девочки? — заключила самая бойкая из девушек Галя.

А Наташа и не против была — любила она свой поселок, дворы, речку, храм на холме. Правда тот почти все время закрытый стоял — приезжал раз в неделю из райцентра батюшка, а может и того реже. А храм был красивый, ладный, с куполами и даже небольшой колокольней. Ходила Наташа вдоль улиц и дворов, и всё спрашивала себя:

— И откуда столько в поселке людей, не уж то все так на баню председательскую слетелись. А вот и его двор, да вроде как гости даже.
— Наталья, будь здорова! Чего гуляешь одна или после нашей чудо-парилки отдыхаешь? Уже 2 недели работает, скоро всех перепарю и стар и млад!
— Здравия и вам, Петр Ильич! Да я вот девочек как раз жду пока попарятся.
— А ты чего, — кричал ей через забор председатель, — постишься? Из двора послышался шумный смех.
— Загляни к нам, чайковского разливаем…

Оказалось, что к председателю гости съехались, то ли к жене его родня, то ли к тётке Лизавете, сестре его, так и не разобралась тогда Наташа. Да только новых было человек пять и ещё двое ребятишек. Председатель был человек солидный, уважаемый, не могла Наташа отказаться. Да и подумала:

— Что станется, если хоть и с полчаса побуду у них, а потом и к бане возвращаться время будет?

Усадили Наташу за стол, сразу чайную пару принесли для неё, видно, что новую, из сервиза праздничного. Петр Ильич давай про всех рассказывать, имена называть, байки разные вспоминать, шутить. Ребятишек звали Сашка и Илюша, ещё фамили были Покровские, Смирновы…

— Сколько же родни может быть, — подумала про себя Наташа.

А гостей было и правда много, время шло мирно, как под чай и разговоры всегда бывает. Пригляделось ей сразу лицо новое. Парень это был, молодой совсем, как она. Было в этом новом лице что-то родное, своё, и ещё такое светлое, чистое, неземное, что не могла Наташа оторваться от это лица, так и хотелось ещё и ещё раз взглянуть. Председатель как будто и угадала её стеснения:

— А это племяш мой, Николай. Вот такого его ещё помню, все Колька и Колька, а тут как с тёткой приехали — сразу понял, человека вырастили, Николай и никак иначе. Под бы только за ум ему взяться, да покрепче… Председателя одернула какая-то родственница, видимо, это был совсем их семейный разговор, как говорится, не к столу, где ещё и чужие. Тут Наташа вспомнила, что баню, наверно, уже стопили, аккуратно из-за стола стала выходить.

— Да ты посиди ещё, куда засобиралась, — заметил её председатель.

— Меня девочки у бани ждать будут, мы так договорились, да и поздно уже, пойду я.

— Вот что поздно, это ты права. Николай, проводи-ка, заодно окрестности наши посмотришь — Наташа тут с рождения, всё тебе как есть, так и расскажет. Собирайся!

— Петр Ильич, как же это… Гости же… Я сама…

— Как председатель тебе говорю, слышить?

Как же ей тогда стало неловко, как неудобно, что столько ей внимания сразу. Сказала он тогда первая, как только из-за калитки вышли:

— Ну Петр Ильич и расшумелся, что у нас тут показывать, с десяток дворов, да рощи, поля-хозяйства, где такого нет?

— Да ну вот хоть про этот храм или не храм это, дом такой старинный вон там на холме?

— Храм, да только закрытый, там наверно и пусто внутри.

Николай тогда сказал задумчиво, глядя на храм:

— Ещё откроют, обязательно. И службы служить будут, и дети там будут.

Шли Николай и Наташа медленно, как будто и вовсе они не торопились и не было никакой уже спешки, как будто встретились не первый раз, а после долгих лет разлуки, и вот сейчас, наконец, все друг другу расскажут, как есть.

— А чем у вас люди живут? — спросил с интересом Николай.

— Да известно чем, работой, я в хозяйстве работаю, мои там тоже работали, да теперь уж старенькие, кто в клубе, кто в магазине, водители возят, со скотиной там, агроном у нас есть…

Наташе на секундку показалось, что она такие глупости рассказывает, так ей за саму себя стало неловко, так неудобно. И тут же она спросила:

— А у вас?

— Да  тем же, чем люди на земле ещё живут? Если ты про то, что Петр Ильич сказал, мол, за ум взяться…

— А разве ж он такое сказал?

— Да покрепче. Это то, что я после школы учиться никуда не пошёл.

— А почему?

— Я не знаю чего хочу, кем хочу стать. Вот приехал с тётками, думал в гости, а они видишь, удумали, раз председатель, то пристроит меня. Честное слово, смешно было и горько, как узнал.

— А у нас люди нужны, очень нужны, сейчас как раз самый сезон…

И опять Наташка покраснела, занервничала, как будто ей совсем о другом говорить хочется.

— Да я ж не против, пашни, хозяйства, да только душа моя не здесь, а как в другом месте, а я её ищу, найти должен сначала, понимаешь?, — спросил Николай Наташу, повернувшись к ней лицом.

— Понимаю… — сказала Наташа, пряча глаза от его удивительного глубокого взгляда, а сама совсем не знала, что она понимает, и как с Николаем говорить, и знай себе, всё больше смущалась и краснела.

— Господи, — думала про себя Наташа, — да что это со мной такое, что он со мной такое делает, что я оторваться от него не могу и как сама не своя? Как мне к нему хочется и как я его боюсь, да откуда же он такой взялся? — корила себя Наташа, не узнавая своих чувств.

Боясь, что он заметит такое ее смущение, ни с того, ни с сего Наташа спросила:

— А в честь кого тебя Николаем назвали?
— Да не поверишь, бабка по отцу всех сполошила! Она у нас верующая была, да крепко так, все праздники, все посты, службы. Приходит и говорит, мол, День Николая Чудотворца,  такой божий знак, никак нельзя брезговать, покровителем мальчишке будет. Представь, родители все такие правильные, идейные и тут такой аргумент. То ли правда вера в бабке была сильная, то ли какая оттепель в стране намечалась, да родители её ослушаться побоялись, даже крестить с ней меня отпустили каким чудом не знаю. Так вот я с тех пор Николай — человек Божий.
— Как интересно! — воскликнула Наташа.

— А я вот Наташка и с роду никто не знает почему так и зачем, — сказала Наташа и снова покраснела.
— Он точно знает зачем,  — загадочно сказал тогда  Николай.

Вот они уже и баню они прошли, и речку, и дом родни Наташи, и ни никто их не беспокоил, никто им больше не встретился, никто не помешал. Проводил Николай Наташу до самого дома, и остался. А Наташа всё понимала, что будет и чем кончится, своей двадцатилетней мудростью уже всё понимала и очень хотела этого. Николай просился ещё придти, да только больше Наташа его не видела. И никто в поселке не видел. Говорили, что вроде бы в армию его призвали и направили куда-то далеко, переправами, а родня председательская, тетки его, вроде и переехали, какая с ними связь теперь и какая она им родня. А Наташа и не тревожилась — сразу знала, дочка у неё будет, своя, родная. Такая родная, каких родных у нее самой не было. Она сразу решила родить и сказок дочери не рассказывать, как подрастёт — поселок небольшой, все и так знают, чем ждать, пока злые языки обидят, лучше самой всё сказать. А Машеньке как будто и не надо было ни сказок, ни отца, ни подруг, ни ребят. Уж больно она с детства ладная и покладистая, со школой справлялась, матери во всем помогала. Разные дети на поселке были, с кем Машенька росла, а тут такая тихая и кроткая. Не скажи, а как в отца своего, Николая. Только одна Галя до сих пор клянет эту баню, куда Наташу тогда созвала и ругает подругу, что отца ребенку искать не желает. Уж 12 лет прошло, а Наташа как сейчас помнит этот летний вечер, баню, чай у председателя и Николая Угодника.

— А знаешь что, пригласи-ка сестер своих к нам на чай? В гости что ли. Только чур не в постный день, намучаюсь тут с вами. Галю позовем, она же тоже в храм ходит с вами? — поинтересовала Наташа у дочери.

— Мамочка, да как же это.. Прямо сюда, к нам?, — приподнялась на своем стуле Машенька.

— А что? Сладостей купим, я по табелю получу расчет, вот и купим. И баранок ещё. Или пряников лучше? Неси-ка календарь, надо же чтобы еще смена мне не попала, — Наташа показала рукой в сторону комнаты.

Девочка тут же побежала в комнату со словами:

— Там ещё Николая Угодника будет праздник, из Епархии приедут, тогда тоже не надо.

— Вот он! Смотри.. Так, а вот тут уже пост начнется, в пост тоже не надо, мамочка.

— Ох, небесная канцелярия. Так, а где мои смены, давай считать от сегодня — сутки, двое, сутки, двое, сутки, двое.. Вот смотри, получается что ли в субботу?

— Всем угодим, Николаю угодим? — улыбнулась дочери Наташа.

— Мамочка, не говори так! Это же святой! Почитаемый! — снова расстроилась Маша.

— Да я что, я же не против! Как? В субботу смотри через 2 недели почти, получается?

— Получается, мамочка! А чем мы угощать их будем? — спохватилась Маша.

Наташа берет со стола конфетку:

— Да вот этими конфетами от Гали, купим килограмм и пачку чая новую откроем, свежую. Галя варенья своего принесет, я попрошу. Правда вот не знаю, угодим ли, я так и не попробовала, какие у вас любят конфеты, вдруг обидим сестёр?

— А дай я! Я сразу скажу, пойдут иль нет такие.

В один миг Машенька развернула фантик и откусила половину конфеты — она всегда так делала, чтобы маме начинку показать.

— Сливочная, им понравится! — заключила Маша.

— Ну вот и славно, вот и договорились. Вроде Галя идет, — сказала Наташа, глядя в окно.

— Иди дочка, иди, служба же у вас скоро, я уберу, помою тут, иди, не опаздывай, ни к чему.

Машенька подскочила с календарем в обнимку в свою комнату. Наташа беспокоилась вслед дочери:

— Платочек новый не забудь взять, он тонкий!

Уже практически со двора Наташа услышала звонкий и любимый голос дочки:

— Взяла, мамочка! Спасибо! Я ушла, пока!

Наташа только и смотрела в окно, провожая дочку взгядом и говоря про себя тихо:

— С Богом, родная, с Богом.

Конец

Весна делает нас людьми, высокими, чистыми, искренними и правдивыми, как первые зеленые листочки деревьев.  Они такие наивные, такие нежные, доверчивые — поверили теплу и солнцу, ветру и земле, луне и воде в корнях и решили, твердо решили распускаться, явить себя миру и поддержать собой его красоту.
Так и мы, отдохнув от дел, увидев хоть незначительные, но победы и результаты, почувствовав близость и спокойствие других, оглянулись на себя, свой дом, свою работу, планы и решили, твердо так решили совершить что-то особенное этой весной, чтобы поддержать мир и его стремление к росту.
Такое важное дело зародилось в душе, такие дерзкие мысли стали появляться, такие повороты дорог стали рисоваться в воображении, что вся внутренняя жизнь пришла в восторг и приятное возбуждение.
Это как влюбиться в себя, в свою жизнь, свое креаторство, свой замысел.

Конец

У меня есть свитер и его зовут Хэм. Он такой классный и крутой, что я решила, что у него обязательно должно быть имя — такое же классное и крутое. Вы помните Хэма?
О, Хэм удивительный, он мой отец, мой кумир, мой идеал, мой компас, мой друг и брат, всем он дядя, а для меня стал даже еще и свитером.
Я любила его, о, как крепко и преданно, с каждым романом, с каждым очерком, с каждым упоминанием моя любовь  страсть становились сильнее, чище, лучше. С ним я становилась другой.
Сначала я попращалась с оружием, мне не требовалось больше воевать с собой, с миром, я поняла кто я и что я могу: могу быть женщиной, любить Хэма, быть спутницей и музой, верно любить.
Потом настал праздник, и, казалось, он был всегда со мной, внутри и за моими пределами. Я ощущала радость каждого дня, и в каждом дне со мной был Хэм, поддерживая меня с каждой страницей — меня и мою любовь.
В жизни была борьба,  страшная, звериная бойня, она отнимала много сил и терпения, здоровья. Казалось, это должно быть время фиесты, но не было ни минуты отдыха — только борьба и Хэм, он и тогда был рядом.
Он был рядом и тогда, когда пришла старость, я оказалась на море словно какой-то старик, я была уже совсем другая, совсем новая и старая одновременно — не осталось во мне того детства в любви, юности в праздности, зрелости в борьбе, только я, море и Хэм. Он всегда был со мной, мой рыбацкий свитер по имени Хэм.

Конец

Посвящается нашим Учителям

Дорогой, Будда!

Мне нужен ответ, только такой, чтобы я понял, такой, чтобы мог похвастаться товарищу, такой, который меня устроит, который будет полностью соответствовать моим представлениям о себе и о тебе, Будда.

Я хочу узнать ответ так, чтобы я понял, что это твой ответ и еще долго к тебе не обращаться, чтобы наслаждаться, как я понял ответ и как он меня устроил, а еще я хочу получить его вовремя, понимаешь, Будда.

Я привык получать только правильные и только своевременные ответы, пусть они не очень сильно меняют меня или мир, но ты должен понять, как мне важна наша связь и возможность обратиться к тебе, Будда.

Я знаю, что ты всегда найдешь для меня время и возможность дать совет, оказать помощь и поддержку, я ведь так предан тебе, я постоянно нахожусь в поиске ответов и всегда пишу тебе об этом в своих посланиях, Будда.

Мне так дороги наша близость и моя откровенность с тобой, я знаю, что ты рядом со мной, что ты добр ко мне и моим просьбам, я думаю, это такая радость для тебя служить простым людям, как я, своей мудростью и кротостью, Будда.

Мне так хочется быть рядом с тобой каждую минуту, от тебя исходит столько света и чистоты, что мне становится хорошо, поэтому я всегда самый первый и близкий в твоем храме, самый послушный, самый преданный и покорный тебе и твоей силе, Будда.

Я буду ждать ответа от тебя, самого мудрого и светлого, который ты можешь дать, который исходит из самых глубин твоей мудрости и знаний, который ты знаешь и обязательно откроешь мне, Будда.

Надеюсь, ты помнишь какой я беспокойный и нетерпеливый, навязчивый и неуемный, когда мне нужен ответ, когда я не понимаю, что происходит, когда я в беде или в горе, в отчаянии или неожиданной ситуации, ты же знаешь все обо мне, Будда.

Ты знаешь обо мне все, ты вездесущ, нет предела твоей силе и кротости в мире, твоему сознанию, твоей заботе о всех нас. Только мне не нужно ничего знать о тебе, только дай мне ответ, Будда !

С уважением и всяческим поклонением,

Твой Я

Конец

По знакомству с книгой Свами Рудрананда «Духовный каннибализм».

Моя версия этимологии слова: Волю шепчет Бог.

Со мной говорит Армения. В ней столько горя, сколько не найти в девяностолетнем бродяге. Когда мне нужно горе, я вспоминаю Армению и языческий алтарь в горах Гарни, и последний снег в горах марта, и первые почки абрикосовых деревьев.

Он был из Армении, а Её уже не было, было только горе. Он жил с горем, готовил ему завтрак, забирал на работу, работал, берег и никому никогда его не отдавал и не делился. Потому что это всё, что осталось от Неё.

Он ходил в храмы, но не оставлял его там, ходил на встречи друзей, но не показывал его, не доставал из сердца, не позволял даже короткого взгляда сочувствия.

Когда Он засыпал, Он смотрел на алтарь, который Она оставила, прямо ему в глаза, и засыпал с ним вобнимку. Горька ли бы была его жизнь? Было ли это правдой? Всё было истинным, всё было Им.

Он поддерживал память о Ней, поддерживал алтарь, Он бывал в тех местах, которые связали их и оставили Его с горем. Эти ритуалы питали его больше работы, крепче друзей, сильнее самой жизни. Он поехал в горы где был языческий храм в Гарни, где Они были, где провожали последний снег марта, где касались почек абрикосовых деревьев, Где был алтарь.

У входа в храм сидел девяностолетний бродяга. Туристы и жители механически бросали ему монетки, оставляли сладости, воду, одежду, казалось старика это не трогало, он был счастлив и покоен, как весь языческий храм. Слушал музыку дудука у себя внутри и молча молился за всех проходящих, добрящихся, всех. Старик был счастлив, он сидел с лицом медного цвета, как поднос из лавки купца, его глаза были прозрачны и ясны, как воздух в горах Гарни, его пальцы сложенные в молитве были сухи и тонки, как веточки молодого абрикосового дерева. Была ли это счастливая жизнь, были ли она радостна? Всё было истинно, всё было Им. И Он обратился к нему.

— Могу ли я помочь тебе, отец? Может тебе нужен кров или средства?

Старик обрадовался Ему и улыбнулся с ответом:

— Такой богатый человек, как ты, сынок, конечно, может помочь.

Он был удивлен странности старика:

— Чем же я богат, отец?

Старик разжал руки от молитвенного пожатия, раскрыл их перед собой, перед своим старым мудрым сердцем и сказал, смотря на Него:

— У тебя столько горя, сколько нет воздуха во всех горах Армении, столько скорби, сколько нет воды в озере Севан, столько печали, как нет в жертвеннике в этом храме в Гарни. Вот бы мне хоть малую часть твоей скорби, твоего горя, твоей печали, как бы ты меня выручил.

Сколько людей проходит мимо меня каждый день и все делятся счастьем и никто горем. У всех есть планы, амбиции, радость, но они просто не знают, что с этим делать, они не знают, о чем можно скорбеть, горевать, вот только бы я мог им сказать, в чём их скорбь, их жизнь бы сразу преобразилась, они бы ценили её, не ходили бы без дела, не тратили бы деньги и время зря, любили бы крепче близких и дальних, своих и чужих. Скорбь всему назначает цену, горе всегда мера нашим поступкам, печаль вес наших мыслей. Горе самое ценное, что у нас есть. Конечно же, ты богат, ты самый богатый, это самое ценное, что я могу принять от тебя.

Он как будто и не слышал старика, Он понимал его, Он видел его. Он сидел кротко у его колен, Он смотрел прямо ему в глаза и тихо плакал. Он видел, наконец-то, видел в его глазах всё — последний снег марта, почки абрикосовых деревьев, величественный языческий храм в горах Гарни, алтарь, воды Севана и воздух гор. Он увидел там свою жизнь, увидел друзей, увидел работу, увидел Её и как всё было правильно, как всё было правдой, всё было истиной, как было Им. Его память была живой, его сердце было спокойным, лицо мирным, Он сидел и сидел у ног старика и не было ему лучшего места во всех горах, и не было у него больше желаний, и не было у него больше горя, печали и скорби. И всё было истиной, всё было правдой, всё было Им.

Конец

По прочтению «Кривое горе. Память о непогребенных» Александр Эткинд

Фото из личного архива: Гарни, Армения, март 2008.

А вот что если и правда есть Бог, ну вот представить себе хоть на 10 минут.
Что тогда?
Он прямо точно есть, уже известно доказано, прожито, есть и это факт.
Как изменится и что?
Вы родились, вам дали имя и сказали кроме всего много и прочего, что есть Бог (когда сказали, не уточнили с какой буквы, побольше или поменьше). Ну вот прямо есть и точно, и даже не надо сомневаться.
Что тогда происходит?
Вот пожили ещё немного там школа, занятия какие-то, чувства стали появляться, мыслей больше стало, гораздно больше, а после математики так вообще одни мысли. О Боге мыслей нет, он же уже есть, факт.
Появляются идеи?
Дальше ещё больше кругов, движений, людей. Это уже прямо не жизнь, а круговорот всего и всех, а ты такой один, о, мне это всё жить. И университет жить, и работу жить, и любовь первую жить (то, что в школе не считово), потом неудачу первую жить и на ошибку должно время остаться. К Богу не обращаешься, зачем, он есть, с ним там где-то всё хорошо, вопрос ясен.
Вот это поворот — тебя стало больше, ну не знаю, стал ты родителем, домо- или бизнесовладельцем, был один, а стало много, семья там, коллектив и прямо ты прикипел, прямо не оторвать, и такой правильный и все мысли на месте, и дела впереди, двигаешь и двигаешь свою жизнь, как будто перед собой толкаешь, вперед себя, вот сейчас допинаю и там поживу. Бог есть, как без Бога, всё идет, а Бог себе есть, порядок.
Уехать решил, вот такой подумал, назначил одного, второго, третий сам подрос, сообразил, ты ему сразу про Бога — он есть, ты не переживай, всё в порядке, и уехал. Месяц тебе хорошо, второй тебе ещё лучше, ты даже другой какой-то, прямо смотришь на себя изнутри или снаружи и даже дивишься, а как это я был такой, а теперь такой, да не просто все это было, вот так жить, проводить вперед время, обещать, планировать, любовь тренировать, лабораторничать, климат пробовать. Бог есть, чего ещё желать, всё хорошо.
И тут… Заболел. Нет, тебе не показалось, заболел. Одним днем понял себе, что заболел. Врач такой серьезный, опытный, на тебя чем-то похож, тоже нигде в жизни не промахнулся, все симпозиумы его, конференции там, награды, съезды, ты его так и выбирал. Он твою хворь сразу узнал. Он ее много раз видел, многим ее знакомил, рассказывал, вот и тебе рассказал, всё как есть, всё как он про неё знал, ничего от тебя не утаил, всё показал, весь расклад. Вот ты вышел из кабинета, положил бумаги на колени, руки сверху на них сложил, закрыл глаза… Может ты уже не дышишь, может это не ты только что у врача был, а может это и не врач был совсем, показалось, мимо проходило и тебя встретило. Долго сидишь, никого нет почти, и не трогает тебя никто, ну там водички, а вам как, больница же, нет, ничего такого, только ты один, твои бумаги, твои руки, твои мысли. Мысли… ты думаешь, ты думаешь о себе, как о себе не подумать, ты всегда от себя шел, шел вперед, ровно, гладко и также ровно пришел в кабинет, а там этот врач, первый второй раз тебя видит и уже всё про тебя знает, даже изнутри, что в тебе не так. Ты ровный, ты тихий, ты никого ни о чем не просишь, не требуешь, не спрашиваешь… а что спросить… и кого? И тут тебе захотелось вдруг порывом, поехать, поговорить, уладить, ну как раньше, ты же ещё помнишь все эти туда сюда дела, перевороты, новости. Эх. Снова тишина, снова остановка, руки на коленях, на коленях бумаги, в бумагах хворь. Ах да, ты заболел. И даже вроде не хорошо там всё, ну вот там да болеют, разные люди, случаи, обстоятельства, а ты прямо совсем заболел, и очень отчетливо это понял. Значит с тобой что-то не так, думаешь ты, а как так если вчера было так, да всю жизнь было так, всю, с самого первого дня, как только ты себя помнишь и вот до этой самой минуты, всё, абсолютно всё было так и на своем месте.
Ты вышел, никто тебя не искал, за тебя все были спокойны, еще никто не знал, ты сам ещё как будто не знаешь. Если бы ты курил, ты бы закурил, если бы пил, то выпил, если бы был слаб и груб, ты бы ударил кого-то, хоть даже стену или столб, и обязательно причинил бы кому-то боль, хоть даже себе. Но ты нет, ты просто тот, кто всю жизнь знал, что Бог есть.

Конец