Он жил в этом городе давно, сегодня у него был выходной. Он выбрался из своей крошечной комнаты практически в подвале и сам себе напоминал крота.

Двор был чист и свеж, а значит его сменщик уже давно встал и приступил к работе. Чистота — это первое на что он обращал внимание, можно сказать, со временем жизни в этом большом и некрасивом городе это стало его профессиональной привычкой.

Он был одет по-городскому, как он считал и как считали бы его односельчане — кожанные кроссовки, которые ровным счетом не годились ни для выхода, ни для бега, подспортивные штаны, которые не подходили ни для спорта, ни для дома, футболка и обязательно кепка, по-восточному, он считал, что это признак уважаемого человека — носить головной убор. Возможно, он был нелеп для города, но он был счастлив.

Выходной у него был достаточно редко, ему не было места в комнате, где он жил с остальными работниками, не было место в районе, где местные и очень местные жители смотрели на таких как он свысока и ещё и косо — бедные, бедные люди.

Он любил мороженое, сладости он любил не так сильно — их вполне хватало и на родной земле, а вот мороженое было настоящим лакомством. По возрасту он никак не подходил под подростка или юношу, он был крепок и силен, плечист и молод, но вся его сила и мощь не могла устроять перед маленьким кусочком мороженого, особенно в выходной день. Как он простужался, кашлял в первые разы, когда он открыл в этом некрасивом и недобром городе эту диковинную для себя вещь. Сколько ему говорили, что такие люди, как он просто не могут себе позволить болеть, а ещё так часто и из-за такой глупости, а он продолжал покупать и пробовать свои любимые стаканчики, рожки, лакомки и не было большей радости и счастья для его неродной здесь душе.

Он немного выучил город, знал пару маршрутов, несколько особенных мест, по крайней мере особенными их считали те самые местные и очень местные горожане. В одно из таких особенных мест он и решил отправиться в свой выходной — он любил смотреть на город, он по-прежнему казался ему чудом — необычным, большим, а он в нем был таким маленьким, что ему тут же становилось спокойно. Какая же он маленькая фигура в этом огромной городе. В селе, где он жил и рос большим считался человек, у которого много земли, фруктовых деревьев, большая семья. Здесь горожане этого не ценили и не любили, наоборот, они хотели быть сами по себе, отдельными и независимыми. Он знал, что никогда этого не поймет. Или сказали ему старшие перед тем, как уехал, или узнал от тех, кто уже был здесь не один раз, или всё-таки сам понял, что он многого, очень многого и многих здесь не поймет, причем не поймет никогда. Потому что для этого ему надо быть другим человеком, а он очень хотел остаться собой и так же любить мороженое и быть счастливым.

Он добрался до этого особенного места города, это был самый его центр, самая его суть, самый блеск и самое дно. Он был очень рад, что он один здесь, что он осмелился выбраться и приехать один, а не толпой, как делают его односельчане или другие приезжие. Он очень надеялся, что в таком большом городе человек может быть один и в безопасности. Он переходил дороги, ему нравилось, что в этом некрасивом городе было много дорог, светофоров, фонарей. Город каждый раз был такой разный, но по-прежнему некрасивый и грязный. Он видел дома, в которые он никогда не сможет зайти, и видел дома, в которые уже много лет никто не ходит и больше никогда не зайдет, и дома, которые были загорожены и завешаны, что туда никто никогда не зашел. Он не знал истории вещей, истории города, горожан, чем они жиди здесь и как долго, что они считают хорошим, что плохим, какое мороженое они любят и любят ли они его.

Оказалось, что выходной был не только у него — в центре было особенно много людей, кто-то был красивый, кто-то не очень, добрые и злые, старые и молодые, многие, очень многие не умели себя вести, многие были грубы, грубы друг к другу, к городу. Ему захотелось присесть — он часто садился на скамейку или лавку или даже на край фонтана или бардюра и наблюдал за городом. Но в этот раз все места были заняты, где-то было не чисто, где-то очень не чисто, его по-прежнему расстраивало это, но что расстраивало его ещё больше, что он привыкал к этому, как привыкли местные и очень местные горожане.

Ноги не держали его или он не хотел на них держаться, не хотел быть больше остальных, не хотел выделяться, он поступил, как всегда поступал, как подсказывало ему его молодое здоровое тело — он сел на асфальт, прямо между скамейками, осторожно присел, как ему всегда было удобно — он никого не задел, как он думал, что не обидел, не оскорбил, но почему-то в этот момент город замер и горожане остановились — все, кто был там. Их больше не интересовал город, отдых, они не интересовались друг другом или даже собой, всем в один миг стало некомфортно и неприятно, как будто кто-то или что-то очень серьезное угрожало их образу жизни, миру, покою, а может быть даже счастью. Практически никто не заметил его, того самого приезжего рабочего, одетого по-городскому, но все ощутили то, что сделал, сделал им — местным и очень местным. Никто не смотрел на него с укором или ненавистью, вообще казалось, что никто на него не смотрит, но он очень хорошо понял и решил, что он должен уйти, не прося ни у кого прощения, просто встать и уйти. Туда, откуда он пришел, в подвал и двор, который должен быть чистым, к соседям, которые помогают, работают и так же как ждут выходного, того единственного, который посвящают городу.

А что город? Он рад всем, кто находит в нём своё счастье.

Конец

— Машенька, детка, хочешь — иди. Что ты у меня спрашиваешь?
— А у кого я должна спросить?
— Ну ты же к Нему хочешь, у Него и спрашивай!
Наташа старалась не смотреть в глаза дочери, кастрюли и тарелки стали на время самыми любимыми детьми, от которых она не хотела отрываться, долго и ласково перемывала из в мойке как в купели.
— Да как же я спрошу у Него, мама.
— А как ты собиралась там жить и с Ним не общаться? Некогда мне, видишь? Сейчас Галя придет, мне вот отдать ей надо и на смену собираться,  а ты не отходишь, банное дите.
— Не называй меня так, мама!
Девочка с отчаянием села за стол, так быстро и шумно, что задрожала посуда на столе — кружка с чаем и ложка. Выдыхнув, Маша продолжала:

— Батюшка Алексей сказал, что постриг дело серьезное, нужно у родителей спрашивать, потому что мне 18 лет нет. Вот я и спрашиваю!

— На вот лучше конфет, Галя тебе в прошлый раз передавала, да я забыла. Смотри, какие-то новые, не наши что ли? Ну-ка, давай с чаем.

— Не хочу я конфет, сегодня среда — день постный, ты же знаешь, а все равно предлагаешь! Зачем ты так? Лучше отпусти, мама…
— Ну постный, не постный, что теперь конфетку не съесть, прямо большое дело сотворишь…греш…
— Мама!
Наташа все-таки села к столу, сложила руки — одну на фартук на коленях, другую на стол, прибрала взмыленные у лба волосы и постаралась улыбнуться дочке.
— Не остыл еще? Дай тогда тоже выпью, устала что-то.
— Я налью, мамочка!
Девочка ловко подскочила к буфету, схватила мамину чашку, с красными маками, налила заварки, с пол донышка, не крепкий, как мама любит, кипятка из чайника и сырой воды.
— Белить, мамочка?
— А что и на молоко заработали?
— Есть немного, на чай хватит. Я же не буду…
Девочка опустила глаза, ожидая от мамы очередного её замечания.
— Ну давай я за двоих побелю — добрее буду.

Они молча пили чай, совсем не торопясь, и казалось, что каждая думает о чем-то своём. Наташа вспоминала, какой это был чудесный год, когда она забеременела Машенькой. Лето, самая страда, работы столько, что ни поесть, ни поспать не приходилось толком. Все на полях, на стройках, да на заготовках. Мать и отца она тогда уже не помнила, у чужих людей выросла, дяди Степана и тётки Марьи. Здоровая всегда была, росла, спрос не большой всегда был — жива ли, сыта ли, здорова ли. Так она и осталась в родном месте работать. Сколотили добрые люди дом, отселилась от своих, да все близко, все рядом — с работы зайдет, перед заскочит, все свои, родные, хоть и чужие. Добро ей было со своими рядом жить. Не спеша так жить, как на земле люди живут. Много она Машеньке рассказывала об их сельской жизни, дяде, ттке, что родителей заменили, а той так нравилось, что она просила ещё и ещё рассказать, хотя совсем маленькой была. И сколько раз она и эту историю слышала.

В тот год в поселке баню общественную открыли, большую-пребольшую, светлую, с залами, с кафелем. Раньше все как-то в своих, по-черному каптились, да с умывальников воду лили, а летом так вообще в речке и никакой бани не надо, вода всё как пар вечером после жары. А здесь где уж председатель подглядел, да захотел, что и у них на поселке такую баню построили. Собралась и Наташа с подружками в эту баню, да смущенно все это как-то было, по-новому, вроде взрослая она уже, вроде и друзей по поселку много, но что-то волновалолсь внутри, тревожило, не любила всё-таки она когда людно, шумно, куда лучше дома или с родными, когда все свои.

— Девочки, Галя, вы идите, а я вас тут под навесом ждать буду, вы идите.
— Наташа, ну ты чего, все же свои, трусиха что ли?
— Мне не хорошо что-то, жара наверное. А вы мне потом расскажете…
— Во дела, ну гулять тебе тогда час как минимум! Да, девочки? — заключила самая бойкая из девушек Галя.

А Наташа и не против была — любила она свой поселок, дворы, речку, храм на холме. Правда тот почти все время закрытый стоял — приезжал раз в неделю из райцентра батюшка, а может и того реже. А храм был красивый, ладный, с куполами и даже небольшой колокольней. Ходила Наташа вдоль улиц и дворов, и всё спрашивала себя:

— И откуда столько в поселке людей, не уж то все так на баню председательскую слетелись. А вот и его двор, да вроде как гости даже.
— Наталья, будь здорова! Чего гуляешь одна или после нашей чудо-парилки отдыхаешь? Уже 2 недели работает, скоро всех перепарю и стар и млад!
— Здравия и вам, Петр Ильич! Да я вот девочек как раз жду пока попарятся.
— А ты чего, — кричал ей через забор председатель, — постишься? Из двора послышался шумный смех.
— Загляни к нам, чайковского разливаем…

Оказалось, что к председателю гости съехались, то ли к жене его родня, то ли к тётке Лизавете, сестре его, так и не разобралась тогда Наташа. Да только новых было человек пять и ещё двое ребятишек. Председатель был человек солидный, уважаемый, не могла Наташа отказаться. Да и подумала:

— Что станется, если хоть и с полчаса побуду у них, а потом и к бане возвращаться время будет?

Усадили Наташу за стол, сразу чайную пару принесли для неё, видно, что новую, из сервиза праздничного. Петр Ильич давай про всех рассказывать, имена называть, байки разные вспоминать, шутить. Ребятишек звали Сашка и Илюша, ещё фамили были Покровские, Смирновы…

— Сколько же родни может быть, — подумала про себя Наташа.

А гостей было и правда много, время шло мирно, как под чай и разговоры всегда бывает. Пригляделось ей сразу лицо новое. Парень это был, молодой совсем, как она. Было в этом новом лице что-то родное, своё, и ещё такое светлое, чистое, неземное, что не могла Наташа оторваться от это лица, так и хотелось ещё и ещё раз взглянуть. Председатель как будто и угадала её стеснения:

— А это племяш мой, Николай. Вот такого его ещё помню, все Колька и Колька, а тут как с тёткой приехали — сразу понял, человека вырастили, Николай и никак иначе. Под бы только за ум ему взяться, да покрепче… Председателя одернула какая-то родственница, видимо, это был совсем их семейный разговор, как говорится, не к столу, где ещё и чужие. Тут Наташа вспомнила, что баню, наверно, уже стопили, аккуратно из-за стола стала выходить.

— Да ты посиди ещё, куда засобиралась, — заметил её председатель.

— Меня девочки у бани ждать будут, мы так договорились, да и поздно уже, пойду я.

— Вот что поздно, это ты права. Николай, проводи-ка, заодно окрестности наши посмотришь — Наташа тут с рождения, всё тебе как есть, так и расскажет. Собирайся!

— Петр Ильич, как же это… Гости же… Я сама…

— Как председатель тебе говорю, слышить?

Как же ей тогда стало неловко, как неудобно, что столько ей внимания сразу. Сказала он тогда первая, как только из-за калитки вышли:

— Ну Петр Ильич и расшумелся, что у нас тут показывать, с десяток дворов, да рощи, поля-хозяйства, где такого нет?

— Да ну вот хоть про этот храм или не храм это, дом такой старинный вон там на холме?

— Храм, да только закрытый, там наверно и пусто внутри.

Николай тогда сказал задумчиво, глядя на храм:

— Ещё откроют, обязательно. И службы служить будут, и дети там будут.

Шли Николай и Наташа медленно, как будто и вовсе они не торопились и не было никакой уже спешки, как будто встретились не первый раз, а после долгих лет разлуки, и вот сейчас, наконец, все друг другу расскажут, как есть.

— А чем у вас люди живут? — спросил с интересом Николай.

— Да известно чем, работой, я в хозяйстве работаю, мои там тоже работали, да теперь уж старенькие, кто в клубе, кто в магазине, водители возят, со скотиной там, агроном у нас есть…

Наташе на секундку показалось, что она такие глупости рассказывает, так ей за саму себя стало неловко, так неудобно. И тут же она спросила:

— А у вас?

— Да  тем же, чем люди на земле ещё живут? Если ты про то, что Петр Ильич сказал, мол, за ум взяться…

— А разве ж он такое сказал?

— Да покрепче. Это то, что я после школы учиться никуда не пошёл.

— А почему?

— Я не знаю чего хочу, кем хочу стать. Вот приехал с тётками, думал в гости, а они видишь, удумали, раз председатель, то пристроит меня. Честное слово, смешно было и горько, как узнал.

— А у нас люди нужны, очень нужны, сейчас как раз самый сезон…

И опять Наташка покраснела, занервничала, как будто ей совсем о другом говорить хочется.

— Да я ж не против, пашни, хозяйства, да только душа моя не здесь, а как в другом месте, а я её ищу, найти должен сначала, понимаешь?, — спросил Николай Наташу, повернувшись к ней лицом.

— Понимаю… — сказала Наташа, пряча глаза от его удивительного глубокого взгляда, а сама совсем не знала, что она понимает, и как с Николаем говорить, и знай себе, всё больше смущалась и краснела.

— Господи, — думала про себя Наташа, — да что это со мной такое, что он со мной такое делает, что я оторваться от него не могу и как сама не своя? Как мне к нему хочется и как я его боюсь, да откуда же он такой взялся? — корила себя Наташа, не узнавая своих чувств.

Боясь, что он заметит такое ее смущение, ни с того, ни с сего Наташа спросила:

— А в честь кого тебя Николаем назвали?
— Да не поверишь, бабка по отцу всех сполошила! Она у нас верующая была, да крепко так, все праздники, все посты, службы. Приходит и говорит, мол, День Николая Чудотворца,  такой божий знак, никак нельзя брезговать, покровителем мальчишке будет. Представь, родители все такие правильные, идейные и тут такой аргумент. То ли правда вера в бабке была сильная, то ли какая оттепель в стране намечалась, да родители её ослушаться побоялись, даже крестить с ней меня отпустили каким чудом не знаю. Так вот я с тех пор Николай — человек Божий.
— Как интересно! — воскликнула Наташа.

— А я вот Наташка и с роду никто не знает почему так и зачем, — сказала Наташа и снова покраснела.
— Он точно знает зачем,  — загадочно сказал тогда  Николай.

Вот они уже и баню они прошли, и речку, и дом родни Наташи, и ни никто их не беспокоил, никто им больше не встретился, никто не помешал. Проводил Николай Наташу до самого дома, и остался. А Наташа всё понимала, что будет и чем кончится, своей двадцатилетней мудростью уже всё понимала и очень хотела этого. Николай просился ещё придти, да только больше Наташа его не видела. И никто в поселке не видел. Говорили, что вроде бы в армию его призвали и направили куда-то далеко, переправами, а родня председательская, тетки его, вроде и переехали, какая с ними связь теперь и какая она им родня. А Наташа и не тревожилась — сразу знала, дочка у неё будет, своя, родная. Такая родная, каких родных у нее самой не было. Она сразу решила родить и сказок дочери не рассказывать, как подрастёт — поселок небольшой, все и так знают, чем ждать, пока злые языки обидят, лучше самой всё сказать. А Машеньке как будто и не надо было ни сказок, ни отца, ни подруг, ни ребят. Уж больно она с детства ладная и покладистая, со школой справлялась, матери во всем помогала. Разные дети на поселке были, с кем Машенька росла, а тут такая тихая и кроткая. Не скажи, а как в отца своего, Николая. Только одна Галя до сих пор клянет эту баню, куда Наташу тогда созвала и ругает подругу, что отца ребенку искать не желает. Уж 12 лет прошло, а Наташа как сейчас помнит этот летний вечер, баню, чай у председателя и Николая Угодника.

— А знаешь что, пригласи-ка сестер своих к нам на чай? В гости что ли. Только чур не в постный день, намучаюсь тут с вами. Галю позовем, она же тоже в храм ходит с вами? — поинтересовала Наташа у дочери.

— Мамочка, да как же это.. Прямо сюда, к нам?, — приподнялась на своем стуле Машенька.

— А что? Сладостей купим, я по табелю получу расчет, вот и купим. И баранок ещё. Или пряников лучше? Неси-ка календарь, надо же чтобы еще смена мне не попала, — Наташа показала рукой в сторону комнаты.

Девочка тут же побежала в комнату со словами:

— Там ещё Николая Угодника будет праздник, из Епархии приедут, тогда тоже не надо.

— Вот он! Смотри.. Так, а вот тут уже пост начнется, в пост тоже не надо, мамочка.

— Ох, небесная канцелярия. Так, а где мои смены, давай считать от сегодня — сутки, двое, сутки, двое, сутки, двое.. Вот смотри, получается что ли в субботу?

— Всем угодим, Николаю угодим? — улыбнулась дочери Наташа.

— Мамочка, не говори так! Это же святой! Почитаемый! — снова расстроилась Маша.

— Да я что, я же не против! Как? В субботу смотри через 2 недели почти, получается?

— Получается, мамочка! А чем мы угощать их будем? — спохватилась Маша.

Наташа берет со стола конфетку:

— Да вот этими конфетами от Гали, купим килограмм и пачку чая новую откроем, свежую. Галя варенья своего принесет, я попрошу. Правда вот не знаю, угодим ли, я так и не попробовала, какие у вас любят конфеты, вдруг обидим сестёр?

— А дай я! Я сразу скажу, пойдут иль нет такие.

В один миг Машенька развернула фантик и откусила половину конфеты — она всегда так делала, чтобы маме начинку показать.

— Сливочная, им понравится! — заключила Маша.

— Ну вот и славно, вот и договорились. Вроде Галя идет, — сказала Наташа, глядя в окно.

— Иди дочка, иди, служба же у вас скоро, я уберу, помою тут, иди, не опаздывай, ни к чему.

Машенька подскочила с календарем в обнимку в свою комнату. Наташа беспокоилась вслед дочери:

— Платочек новый не забудь взять, он тонкий!

Уже практически со двора Наташа услышала звонкий и любимый голос дочки:

— Взяла, мамочка! Спасибо! Я ушла, пока!

Наташа только и смотрела в окно, провожая дочку взгядом и говоря про себя тихо:

— С Богом, родная, с Богом.

Конец