Дорогой друг,

Сегодня я узнало, в чем твое счастье, и как ты на самом деле несчастен. Как ты лестен с близкими, как холоден с дальними, как хочешь внимательного подчинения к себе и своей речи, как ты глух к доброте и слеп к правде. Полно-те, тогда право лучше не быть счастливым, чем быть таким. Счастье не преграда к пониманию и власти, каких ты так жаждишь, не повод быть нежным, когда хочется быть грубым и конкретным, когда не надо тратить время на слога, а инвестировать в молчание. Это даже не повод отказываться от идеи или мечты, счастья даже не в их достижении. Счастье живет внутри, его не встретишь снаружи, оно всегда скрыто от бедных глаз, от голодных рук, от скудных тел — ровно за тем, чтобы каждый, кто хочет стать счастливым, заглянул вовнутрь своего желания, дошел до его дна и вернулся с ответом.

С уважением,

Твое счастье.

А ещё они борются за звание… В общем, это всегда неожиданно, ты всегда не готов. Только на словах и звуках ты помнишь, как любишь детей, как готов наблюдать за ними часами, как быстро они растут, какие они смешные и как ты всё готов сделать для их развития. Но когда наступает тот самый момент… когда звуковые дорожки твоего small talk под топиком «о детях» начинают прокладывать уже совсем реальную дорогу в твою реальную жизнь, ты теряешь контроль и ориентацию — в любых простанствах. Сказать, что ты обескуражен, удивлен — нет, ты фактически предан — это же совсем близкие люди не оставили твоей жизни шанса на тишину и прежний разговорчивый уют. Это же твои соседи сверху купили своему ребенку пианино.

Конец

Кто-то гордится тем, что пишет музыку к фильмам, я же словами к музыке.

Он грезил кино, казалось, оно уже сделал для него всё, всех выучил, всех узнал, все запомнил. Только не хватало ему в кино одного — страсти. Такой страсти, которая бросается с экрана на зрителя из каждого кадра, не похоти, которая липнет к его зрителя голове и телу, не рекламы и унижения, которая захватывает мысли и дух, а страсти жить, менять мир, влюбляться, нежиться, загорать светящимся загаром голубого экрана. О такой искренней страсти он мечтал, каждый раз заходя в кинозал. Он искал ее на экране, в лицах героев, в самом сюжете, в каждой детали, даже в глазах зрителей, разделивших с ним время, и практически никогда не находил. Практически. За очень редким случаем, когда он видел поистине обнаженную душу творца, создателя, мистика. Это могло быть короткометражное, случайное, нежданное кино, афиш которого не встретишь в городе, не увидишь на телеэкране, не встретишь в ночном эфире. Как же мало в кино страсти, как мало в нем жизни и как много страсти в самой жизни, в обнаженном сердце творца, в сияющих глазах зрителя, разделившего время.

Конец

Он жил в этом городе давно, сегодня у него был выходной. Он выбрался из своей крошечной комнаты практически в подвале и сам себе напоминал крота.

Двор был чист и свеж, а значит его сменщик уже давно встал и приступил к работе. Чистота — это первое на что он обращал внимание, можно сказать, со временем жизни в этом большом и некрасивом городе это стало его профессиональной привычкой.

Он был одет по-городскому, как он считал и как считали бы его односельчане — кожанные кроссовки, которые ровным счетом не годились ни для выхода, ни для бега, подспортивные штаны, которые не подходили ни для спорта, ни для дома, футболка и обязательно кепка, по-восточному, он считал, что это признак уважаемого человека — носить головной убор. Возможно, он был нелеп для города, но он был счастлив.

Выходной у него был достаточно редко, ему не было места в комнате, где он жил с остальными работниками, не было место в районе, где местные и очень местные жители смотрели на таких как он свысока и ещё и косо — бедные, бедные люди.

Он любил мороженое, сладости он любил не так сильно — их вполне хватало и на родной земле, а вот мороженое было настоящим лакомством. По возрасту он никак не подходил под подростка или юношу, он был крепок и силен, плечист и молод, но вся его сила и мощь не могла устроять перед маленьким кусочком мороженого, особенно в выходной день. Как он простужался, кашлял в первые разы, когда он открыл в этом некрасивом и недобром городе эту диковинную для себя вещь. Сколько ему говорили, что такие люди, как он просто не могут себе позволить болеть, а ещё так часто и из-за такой глупости, а он продолжал покупать и пробовать свои любимые стаканчики, рожки, лакомки и не было большей радости и счастья для его неродной здесь душе.

Он немного выучил город, знал пару маршрутов, несколько особенных мест, по крайней мере особенными их считали те самые местные и очень местные горожане. В одно из таких особенных мест он и решил отправиться в свой выходной — он любил смотреть на город, он по-прежнему казался ему чудом — необычным, большим, а он в нем был таким маленьким, что ему тут же становилось спокойно. Какая же он маленькая фигура в этом огромной городе. В селе, где он жил и рос большим считался человек, у которого много земли, фруктовых деревьев, большая семья. Здесь горожане этого не ценили и не любили, наоборот, они хотели быть сами по себе, отдельными и независимыми. Он знал, что никогда этого не поймет. Или сказали ему старшие перед тем, как уехал, или узнал от тех, кто уже был здесь не один раз, или всё-таки сам понял, что он многого, очень многого и многих здесь не поймет, причем не поймет никогда. Потому что для этого ему надо быть другим человеком, а он очень хотел остаться собой и так же любить мороженое и быть счастливым.

Он добрался до этого особенного места города, это был самый его центр, самая его суть, самый блеск и самое дно. Он был очень рад, что он один здесь, что он осмелился выбраться и приехать один, а не толпой, как делают его односельчане или другие приезжие. Он очень надеялся, что в таком большом городе человек может быть один и в безопасности. Он переходил дороги, ему нравилось, что в этом некрасивом городе было много дорог, светофоров, фонарей. Город каждый раз был такой разный, но по-прежнему некрасивый и грязный. Он видел дома, в которые он никогда не сможет зайти, и видел дома, в которые уже много лет никто не ходит и больше никогда не зайдет, и дома, которые были загорожены и завешаны, что туда никто никогда не зашел. Он не знал истории вещей, истории города, горожан, чем они жиди здесь и как долго, что они считают хорошим, что плохим, какое мороженое они любят и любят ли они его.

Оказалось, что выходной был не только у него — в центре было особенно много людей, кто-то был красивый, кто-то не очень, добрые и злые, старые и молодые, многие, очень многие не умели себя вести, многие были грубы, грубы друг к другу, к городу. Ему захотелось присесть — он часто садился на скамейку или лавку или даже на край фонтана или бардюра и наблюдал за городом. Но в этот раз все места были заняты, где-то было не чисто, где-то очень не чисто, его по-прежнему расстраивало это, но что расстраивало его ещё больше, что он привыкал к этому, как привыкли местные и очень местные горожане.

Ноги не держали его или он не хотел на них держаться, не хотел быть больше остальных, не хотел выделяться, он поступил, как всегда поступал, как подсказывало ему его молодое здоровое тело — он сел на асфальт, прямо между скамейками, осторожно присел, как ему всегда было удобно — он никого не задел, как он думал, что не обидел, не оскорбил, но почему-то в этот момент город замер и горожане остановились — все, кто был там. Их больше не интересовал город, отдых, они не интересовались друг другом или даже собой, всем в один миг стало некомфортно и неприятно, как будто кто-то или что-то очень серьезное угрожало их образу жизни, миру, покою, а может быть даже счастью. Практически никто не заметил его, того самого приезжего рабочего, одетого по-городскому, но все ощутили то, что сделал, сделал им — местным и очень местным. Никто не смотрел на него с укором или ненавистью, вообще казалось, что никто на него не смотрит, но он очень хорошо понял и решил, что он должен уйти, не прося ни у кого прощения, просто встать и уйти. Туда, откуда он пришел, в подвал и двор, который должен быть чистым, к соседям, которые помогают, работают и так же как ждут выходного, того единственного, который посвящают городу.

А что город? Он рад всем, кто находит в нём своё счастье.

Конец

Инсайт, это ровно как узнать, что ты бог и не спать три дня.

Как оправдать гениальность, а главное зачем? Люди живут, делают добро и еще кучу разных вещей, влюбляются и живут дальше. Гениальность это жизнь от любви до любви, а любовь не имеет и не нуждается в оправдании.

К ней приходили души и спрашивали совета — как быть , как любить , как не страдать , куда плыть , где попутные ветры . Она и сама была Душа , светлая , белая , чистая , окрыленная , загадочная и задумчивая . Ей нравились эти вопросы , но чаще она молчала и только пожимала крыльями , смущаясь и розовея от внимания . Она складывала крылья и летела дальше , в новые миры и пространства, где ее ждали новые души   новые вопросы , а она лишь складывала и расправляла свои крылья , приводила их в порядок , латала от длительных перелетов и двигалась дальше. И души ей встречались разные и новые, другие, но вопросы их оставались одни и те же. Так долетела душа до Бога , сильная светлая изменившаяся , окрепшая , прожившая , окрыленная , склонилась перед Ним и спрятала крылья.

— Как леталось тебе , родная , какой мир ты создавала, где твои друзья, почему ты одна ?

— Сначала мне было очень трудно взлететь , как будто меня закопали , но я нашла силы. Потом мне было трудно двигаться вперед, но я нашла любовь. Потом мне было трудно оставаться на месте , но я вспомнила о Тебе. Я видела много душ , все они были мною , я слышала много вопросов , но ни один из них не был про Тебя , я никого не смогла взять с собой , потому что никто не спросил , как добраться до Тебя. Я испытала много любви , много радости творчества, много счастья , но все это осталось там , с ними , для них это сейчас важно . Поэтому я одна здесь.

— Чего бы тебе хотелось тогда сейчас?

— Я хотела бы стать сильнее , что другие души видели и слышали меня, чтобы видели Тебя во мне , чтобы их тянуло Сюда через меня.

— Тогда тебе нужно еще одно путешествие , родная , чтобы стать сильнее, чтобы окрепнуть и обрести Силу. Помни , что мир будет другим , мир будет страшнее , чем ты видела , люди злее , чем ты знала. Он будет такой , что у душ , которых ты встретишь , будешь еще меньше любви , еще меньше счастья , только чтобы разглядеть тебя.

— От чего так, Господи ? Почему люди хотят страданий и ужасов , чтобы познать Тебя ?

— Это их выбор , только их выбор, родная. Лети!

Конец

Я даже не знаю, кто из нас безумнее — я, среди яркой городской ночи чиркающий сюжеты и образы один за одним, или эти облака, подглядывающие в мои ночные окна, меняющие формы, направления,  мечты. «О чём мечтает облако?» — спрашиваю я себя. О чем бы мечтал я, будь я облаком — ну хоть бы вот этим перистым, с розовым краем и капризным характером, склонным к осадкам? Нет, они точно мечтают . Мечтают и спорят с друг другом , смешивая потоки, подражая окраске и заигрывая с горожанами. Одни улыбаются солнцу и строят ему глазки, другие, чаще более смелые и плотные затмевают солнце в защите, стремясь дать ему так необходимый покой. Куда нежнее утренние облака, они сами кажутся сонными, это облака-стажеры, я прекрасно знаю о чем говорю — перед рассветом, когда я обычно забываю себя среди черновиков и прошу помощи неба, я часто замечаю, как ночь сдаёт смену дню. Робкие утренние облака со всем утренним трепетом и ответственностью ровняются по небу, робко выстраиваясь в фигуры и формы. Какое же это счастье быть зрителем парада облаков! Только ради этого можно было стать городским писателем, медленно и незаметно превращаясь в гения, как облако в своей мечте становится небом. Только ради этого возможно такое терпение к рождению творчества, это как небо в своей любви рождает очередное облако.

Конец

Эта музыка как сигаретный дым, она ищет тебя, обволакивает, пытается проникнуть в самые твои тонкие поры, въесться в тебя, найти твое слабое место.А ты держишься , не затягиваешься ею, потому что ты знаешь , что стоит тебе потерять контроль, она станет тобой, а ты станешь дымом, и уже тебя будут курить и вдыхать, не оставляя от тебя ничего явного и существенного. И пусть этот дым вьется вокруг, из каждого рта, из окон и проходов, пусть он будет, какой он на самом деле есть — временный и смертный, частичный и неполноценный, ты не тот, кто сделает его живым, просто иди мимо, иди и дыши, своим воздухом — его хватит на всех.

Конец