Поезд, самолет, снова поезд, снова город, а ты уже другой, ты усталый и новый. Эта тяжелая радость от того, что впустую свозил в путешествие зонт, ботинки, теплый свитер — они такие же усталые свидетели твоих порывов и непродуманных планов. И опять без пасты, опять мало воды, не то белье, и ты очень рад себя ругать, потому что по сути это означает, что тебе нужно еще одно приключение — исправиться. И снова самолет, снова поезд, снова город.

Конец

Спасибо Богу, что начал осень —  не стал долго и сильно жарко заигрывать в лето в средней полосе, ни к чему это ни осени ни лету ни жителям той самой средней полосы. С самого утра, не думая долго и взвешенно, расчетливо или умышленно, а напротив просто, играючи, мощно и резко включил дождь — тот самый не легкий летний, а ливневый сильный осенний. Не спросив тебя, готова ли обувь, подготовлен ли транспорт, доступны ли дороги — в этом его Игра и Любовь, Он просто взял и начал осень.

Конец

Стонет минор, ждет свою Африку, он-то знает как она может согреть его холодную европейскую готическую суть и томится в ожидании встречи, где-то на просторах океанов и морей, где острова будут проплывать мимо, где их никто не тронет, он будет касаться ее, как клавиш — одна за одной, нежно и последовательно правильно. И всем станет теплей….

Конец

Думаю, стучу пальцами по столу: легко, но уверенно левой рукой, изящно и сильно правой — это тема. Каждая рука дает другой сказать её партию, они так хитро договорились через музыку дружить и рождать, поддерживать и быть свободными, не быть по одному, а быть в одном.

А ещё они придумали коды — тебе диез, пару бемолей, ну а я с чистотой и непримеримостью бекаров  пройдусь по нашему мексолидийскому ладу, а потом мы возьмемся за двенадцатитактовый блюз с дорийским, но нам не будет грустно в его миноре. Высота четырехдольных аккордов доступна только нам, от затакта до коды, сколько бы там не было реприз, от первого вдоха до последнего послезвучия и уже потом выдоха.

Музыкальны мои мысли, певучи мои взгляды, мажорны мои настроения. Мои пальцы — будут рождать музыку, пока не станут такими же деревянными, как сегодняшний стол-рояль. Мои уши — будут ловить аккорды и стоны, пока не станут такими же глухими, как стук дерева. Моё сердце — будет любить музыку, пока не станет деревянным ящиком для души.

Конец

Посвящается Юлии О.

Самое сложное в современном мире это разглядеть любовь. Он же пытался разглядеть ее в современном искусстве. Он не был особым ценителем или знатоком, скорее он был неравнодушен. Он пугался искренности Ван Гога, меланхоличности Кандинского, душевности Васнецова. Он никогда не говорил с ними, предпочитая общаться на расстоянии, достаточным, чтобы понять, что происходит внутри. Он не хотел брать у сильных взаймы, но всегда чувствовал несвойственную наполненность и безмятежность после очередной экспозиции. Одни проходили в экстазе, другие в тумане, иногда он очень долго не мог включиться и что-то почувствовать, чаще не спал ночь накануне или после. Его и тяготила и питала эта практически наркотическая связь — между ним и миром творцов, правящих душами и умами.

В этот раз его позвала выставка юной художницы — афиши манили и улыбались с витрин города нежными пейзажными зарисовками, выполненные в сложной этнической манере. Зал выставки был наполнен тонкими ароматами — не то свежей краски, томившейся на полотнах, то ли новых холстов, стонавших под напором и силой юного таланта. Гости были явно впечатлены и растроганы — они ловко переходили от картины к картине, не оставаясь очень надолго, будто не веря в искренность и неподдельную трогательность сюжетов. На изумление это были простые, почти бытовые истории — вот мальчик делает уроки за письменным столом, его форма чуть больше его настоящего размера, а в дверях комнаты, прислонившись ко входу, стоит мама со спокойным и нежным взглядом; вокзальный перрон, молодая женщина встречает взглядом каждого пассажира — она пришла что называется без приглашения, но очень ждет радости и взаимности от встречи, видимо, поэтому ее губы ярко накрашены и совсем не в тон основному костюму.

Какими же честными и правдивыми были эти сюжеты, эти герои, эта юная художница и вся эта выставка со всеми ее ароматами и трепетом. Посетители, любители и знатоки, никто не мог поверить в эту живую искренность и открытость, простоту и правду, нежность и силу. Они как маленькие детки, пришедшие в первый раз в музей,  оглядывались и искали глазами взрослых — утвердиться и успокоиться в реальности этого нового для них мира. Он и сам был одурманен и очарован, сражен и спасен, одержан и освобожден. В эти мгновения ему казалось открылся замысел настоящего искусства, послание, изначальная и вечная задумка всех пишущих и творящих, слушающих и читающих, всех неравнодушных. Он был в простоте любви, ее честности и открытости, красоте и правде, он на самом деле был прост, как сам талант этой юной художницы.

Конец

Испытываешь трепет и ужас одновременно, когда в твою музыкальную жизнь попадает композиция, которой почти 90 лет со дня ее первой записи. Сначала ты просто позволяешь ей настраиваться на твои синапсы, запуская эти стоны и тоны во все провода и эфиры. Потом интоксикация продолжается в более плотных тканях, и ты начинаешь сначала мычать, потом мурчать и, наконец, напевать этот сладкий мотив. От мозга до конечностей в музыкальном смысле не больше октавы, поэтому уже через пару дней ты танцуешь ногами на лестницах, ласкаешь стены и столы руками, ну и напоследок отдаешься мелодии, а заодно и приходящим образам и фантазиям всем телом.

Тебе становится страшно (запятая) интересно, ты заинтигован и идешь дальше. Прямо как на стадии знакомства с родителями! И вот ты уже листаешь страницы браузера как семейного альбома! И как в годы Великой депрессии она родилась, и как ее пели в годы пропаганды борьбы против фашистской Германии, и даже как насмешливо и незаслуженно заставляли звучать на протестах периода сегрегации в США. Она кричит тебе: «Представляешь, мне так и пришлось петься, мол, прощайте черные птички!».

Дальше просто доска почета — ее пели и перепевали почти все битлы, которые смогли дожить до ее лет, Джо Кокер, Лайза Минейли и Элла Фиджеральд, с хором и без, оркестром и джазбендом. Ну а о том, что в официальном рейтинге джазовой ассоциации за ней почетное 124 место, ты как будто должен был знать с рождения. И тут ты понимаешь, что попал и начинаешь искать….смысл!

Судорожно вспоминаешь день, час и обстоятельства вашего знакомства. Так-так, это был пятый прогон фильма «Неспящие в Сиэтле». При этом гонишь мысль о том, что вообще-то тебе просто нравится Том Хенкс. Дальше страшнее, в одну минуту очень отчетливо возникает сцена фильма, где героиня (да тоже не кто-нибудь, а сама Мэг Райн) думает о том, что не стоит ей торопиться с замужеством. Проклиная шарзан, что он так помог в свое время, сэкономив  на поиске в гугл, таки лезешь в гугл и стучишь странный запрос «song bye bye blackbird meaning»…

Да, тебе мягко говоря не просто. Мало того, что у тебя уже аудиозависимость, зачатки паранойи, а тут любезная википендия спокойно и безучастно сообщает, что версии две, по одной из них это мотив, когда проститутка завязывает с прошлой жизнью и возвращается к матери, по другой — бросает дом и идет на панель.

Минутку, какая простите…. простит… а как же мои вот эти…ну в общем, ты не готов обсуждать с википендией и даже гугл, что у тебя успело родиться во время вашего аудиоромана.

Ты ищешь спасения в более официальных источниках и уже сам предельно конкретен, как подабает меломану, да и вообще человеку звуков на ветер не бросающему. ОК, гугл «черный дрозд символ»… Тишина, трезвые синапсы медленно делают свою работу, оправившись от тяжелого и глубокого погружения, выдают неутешительное заключение:  «В христианстве это символ дьявольского искушения плоти». Точнее не скажешь! Ты уничтожен! Навсегда! Ею, которая ждала тебя 90 лет.
А вы разве не так слушаете музыку? 🙂

Конец