Поезд, самолет, снова поезд, снова город, а ты уже другой, ты усталый и новый. Эта тяжелая радость от того, что впустую свозил в путешествие зонт, ботинки, теплый свитер — они такие же усталые свидетели твоих порывов и непродуманных планов. И опять без пасты, опять мало воды, не то белье, и ты очень рад себя ругать, потому что по сути это означает, что тебе нужно еще одно приключение — исправиться. И снова самолет, снова поезд, снова город.

Конец

Спасибо Богу, что начал осень —  не стал долго и сильно жарко заигрывать в лето в средней полосе, ни к чему это ни осени ни лету ни жителям той самой средней полосы. С самого утра, не думая долго и взвешенно, расчетливо или умышленно, а напротив просто, играючи, мощно и резко включил дождь — тот самый не легкий летний, а ливневый сильный осенний. Не спросив тебя, готова ли обувь, подготовлен ли транспорт, доступны ли дороги — в этом его Игра и Любовь, Он просто взял и начал осень.

Конец

Посвящается Юлии О.

Самое сложное в современном мире это разглядеть любовь. Он же пытался разглядеть ее в современном искусстве. Он не был особым ценителем или знатоком, скорее он был неравнодушен. Он пугался искренности Ван Гога, меланхоличности Кандинского, душевности Васнецова. Он никогда не говорил с ними, предпочитая общаться на расстоянии, достаточным, чтобы понять, что происходит внутри. Он не хотел брать у сильных взаймы, но всегда чувствовал несвойственную наполненность и безмятежность после очередной экспозиции. Одни проходили в экстазе, другие в тумане, иногда он очень долго не мог включиться и что-то почувствовать, чаще не спал ночь накануне или после. Его и тяготила и питала эта практически наркотическая связь — между ним и миром творцов, правящих душами и умами.

В этот раз его позвала выставка юной художницы — афиши манили и улыбались с витрин города нежными пейзажными зарисовками, выполненные в сложной этнической манере. Зал выставки был наполнен тонкими ароматами — не то свежей краски, томившейся на полотнах, то ли новых холстов, стонавших под напором и силой юного таланта. Гости были явно впечатлены и растроганы — они ловко переходили от картины к картине, не оставаясь очень надолго, будто не веря в искренность и неподдельную трогательность сюжетов. На изумление это были простые, почти бытовые истории — вот мальчик делает уроки за письменным столом, его форма чуть больше его настоящего размера, а в дверях комнаты, прислонившись ко входу, стоит мама со спокойным и нежным взглядом; вокзальный перрон, молодая женщина встречает взглядом каждого пассажира — она пришла что называется без приглашения, но очень ждет радости и взаимности от встречи, видимо, поэтому ее губы ярко накрашены и совсем не в тон основному костюму.

Какими же честными и правдивыми были эти сюжеты, эти герои, эта юная художница и вся эта выставка со всеми ее ароматами и трепетом. Посетители, любители и знатоки, никто не мог поверить в эту живую искренность и открытость, простоту и правду, нежность и силу. Они как маленькие детки, пришедшие в первый раз в музей,  оглядывались и искали глазами взрослых — утвердиться и успокоиться в реальности этого нового для них мира. Он и сам был одурманен и очарован, сражен и спасен, одержан и освобожден. В эти мгновения ему казалось открылся замысел настоящего искусства, послание, изначальная и вечная задумка всех пишущих и творящих, слушающих и читающих, всех неравнодушных. Он был в простоте любви, ее честности и открытости, красоте и правде, он на самом деле был прост, как сам талант этой юной художницы.

Конец

Посвящается Т. А.

Это был обычный выходной день, кроме того, что я жутко устал. Устал от себя, от тех, кто не понимает моих книг и фильмов, от тех книг и фильмов, которые не понимаю я.
Сил не было совсем, тело очень точечно и дозированно выделяло ресурсы — сначала на мучительно долгий подъем, потом на совсем короткий душ и туалет, последнее, где мне пригодились силы это в гардеробной — дальше я уже снова лежал на разобранной и мятой от непонимания кровати. Кажется, я спал.
Мне снилась она, как она ушла утром и, насколько я разбирался в снах, она больше не придет. Теперь мой черед угождать, быть творческим и верным, озорным и любящим, восторженным и влюбленным. А я устал. Устал так, как не уставал должно быть за всю жизнь. Кажется, я проснулся.
Нет, меня разбудили. Это было само Солнце. В этот пасмурный день в отличие от меня и многих нас, оно проснулось и встало. Даже нашло силы прорезаться сквозь густоту мрака и туч, не поддаться ветру и дождю, а взглянуть на мир и нас своим уставшим, но все же сияющим взглядом. Кажется, я понял.
Я понял всю тяжесть и скорбь Солнца, его силу и красоту. Как каждый день Оно пробуждается только для Света нам, всем живым, всем растущим, всем ровно без квот и условностей, без прописки и штампов, без взятки и зарплаты, даже без понимания. Кажется, я встал.
Тогда я встал с кровати, снова умылся, переоделся, я не думал о силах, я думал о том, как я спущусь вниз в свой родной квартал, зайду к Марку в кофейню, он покажет мне фотку очередной подружки и заварит мне свой фирменный кофе, за которым уже тысячи горожан встают по утрам. Кажется, я решил.
Тогда я решил, что обязательно напишу новую книгу — о Солнце и его силе, о всех нас под Солнцем и нашей жизни. Прямо здесь, за угловым столиком. Потом, когда первые строки родятся и успокоются, я пойду вниз по кварталу до цветочной лавки Джона и его милой супруги Клары,  куплю то, что они мне предложат и поеду к ней. Кажется, я настроился.
Настроился на дивный вечер, который родился еще утром, когда она уходила от меня, такая красивая и молодая, талантливая и решительная. Если мне не приснилось, то сегодня она хотела работать в мастерской, а вечером готовить рыбу. Кажется, я успокоился.
Я успокоился от мысли, что приду к ней, покажусь из-под цветов, скажу какую-нибудь глупость в честь ее звучного имени Матильда, а она улыбнется и пустит меня. И тогда за ужином, за ее чудесной рыбой, я расскажу ей о Солнце и его силе, как шел к ней и думал об этом. Сквозь усталость и мрак, сквозь радость встречи и страх отказа, сквозь непонимания всей моей жизни. Кажется, она и есть мое Солнце.

Конец

Конечно, он был прав — даже когда бил жену и детей,  ругался с соседями, пахорями, рабочими, бабками на поселке, клял дворовых собак и пил горькую. Горько пил. Много пил. От тоски или счастья — он уже не разбирал, а просто пил, по-черному даже в самый светлый день.

Конечно, никто ему не перечил и никто ему не отказывал, все молча смотрели, как он пьет, скотинеет и сатанеет, но не смели и слова сказать. В самый светлый день всеобщей радости и веселья, он пил, как не пьют на поминках.

Она никогда его не любила, рожала детей и то без удовольствия — не было в ней жизни, и казалось никогда не было и уже не будет — только его горькая. А как быть иначе если пил и ее отец и ее брат и свекр и муж? Она уже ждала как ее сын начнет пить, настолько это было привычным и правильным.

Им не было места среди счастливых и радостных, его заняла горькая, холодная и теплая, темная и светлая вода, спиртованная, такая тягостная и такая тяжелая, как скорбь всей деревни, всего края, всей земли.

А он маленький знал себе и рос, рос и думал: не придется мне пить, придется мне жить и работать, жизнь строить, поля пахать, рожь сажать, двор держать — некогда будет пить, не почему будет печалиться. Отец уже все выпил, да мать выстрадала, да родня напечалилась — ни к чему это теперь, ему маленькому — совсем ни к чему.

Конец

— Иногда, мне очень хочется сказать людям: присмотритесь и вы увидете, наверняка, что среди окружающих вас есть люди, которых Бог, как вам кажется, словно для чего-то особенного бережет и дает им столько времени и возможностей делать глупости и ошибки, что это никак вас не смиряет и не успокаивает с жизнью — вам очень хочется чтобы все они страдали и переживали как вы сейчас и также сильно.

— Право, это так нелепо полагать, что качество страданий гарантирует вам близость с другими.

— Так не проще ли не спорить с Богом хотя бы относительно других? Куда бы разумнее и действеннее спорить относительно себя?

— Да, но как это скучно, больно и долго, что совершенно не приносит морального удовлетворения.
Так сильно переживание о брате или сестре, что вере в себя просто негде прорастать.

— Прорастать… что вообще может прорастать на почте духовной зависти и непримерения?
Известный сор в виде гордыни и боголепства!

— Да, да, это когда вместо работы на скромном участке мы наивно полагаем что нам под силу поля и гектары, хотя на деле мы просто бегаем и топчем поле жизненных благ!

— А еще эта навязчивая мысль, я слышу и вижу ее практически в каждой вашей душе, к которой обращаюсь, что нужна, обязательна жертва!

— Но каково подобное  понимание,  когда это жертва в угоду, а не славу? Из низости и страстности, а не возвышенности и гордости?

— А впрочем кто мы чтобы рассуждать об этом? У нас никогда не будет такого опыта, как у них.

— Да, Всетворящий не всех наделяет даром и вызовом по природе и счастию своему быть человеком.

Конец

Большой талант — большая радость и большая скорбь. Его не объяснишь и не подаришь другому, не одолжишь, не найдешь на дороге. Он всегда больше тебя — у нас всегда два пути: становиться шире самим или стараться обуздывать необъятное. Расширять свои границы или рисовать другие. Только он этого не любит — он не будет спрашивать, когда ты будешь готов, он просто будет. Ты думаешь он ждёт, но нет, он терпит и иногда портится. И ты стоишь такой ещё маленький и бросаешь каплю слезы этому великану — в виде строчки, рифмы, заметки. А что он? Он большая радость.

Конец

Нигде нет столько Бога как на дне греха, мы только за этим и грешим, чтобы прикоснуться к прощению и любви. Только за этим. Только.
Переварачивает наши страницы Он, а не мы сами и только наши падение и его скорость нам здесь помощники. Он же встречает нас у самого конца, чтобы подхватить и забрать. Он видит наш путь и наш полет, как дуновение ветерка и движение перышка с его крыла с золотой пыльцой. И его руки просто направляют и ловят эти перышки в золотом дожде. Он следит, чтобы ни одна его частичка не улетела из-под его взора. Он играет и любуется нашими движениями. Дивится ловкости и красоте нашего полета.

Когда же перышки достаточно нагулялись и налетались, окрепли от разного силой ветра, дождя и зноя, поднялись сквозь пыль и с камней, тогда происходит самое чудо зарождения. Он объединяет перышки в кучки и в стайки, еще какое-то время они летают рядом друг с другом, питают друг друга своей силой и красотой, их центры притяжения все ближе, они уже так близко, что становятся чем-то и кем-то единым, прекрасным и светящимся.
Продолжают дуть ветер, палить солнце, сиять звезды, падать камни, а они летают по-прежнему вместе — сильные и красивые, встреченные Богом. Они еще не птицы, но уже не перья — им подвластны эмоции, чувства, радость движения и сила крыльев управлять своим полетом.
Он должит и должит наш полет, создает нам звезды и их сияние, ветер и его силу, дороги и их пыль, солнце и его свет и огонь — все, чтобы мы кружились дальше, уже в новых мирах, крепли и продолжали свой путь и всегда возвращались к Нему.

Конец

Фото из личного архива.

Весна делает нас людьми, высокими, чистыми, искренними и правдивыми, как первые зеленые листочки деревьев.  Они такие наивные, такие нежные, доверчивые — поверили теплу и солнцу, ветру и земле, луне и воде в корнях и решили, твердо решили распускаться, явить себя миру и поддержать собой его красоту.
Так и мы, отдохнув от дел, увидев хоть незначительные, но победы и результаты, почувствовав близость и спокойствие других, оглянулись на себя, свой дом, свою работу, планы и решили, твердо так решили совершить что-то особенное этой весной, чтобы поддержать мир и его стремление к росту.
Такое важное дело зародилось в душе, такие дерзкие мысли стали появляться, такие повороты дорог стали рисоваться в воображении, что вся внутренняя жизнь пришла в восторг и приятное возбуждение.
Это как влюбиться в себя, в свою жизнь, свое креаторство, свой замысел.

Конец

У меня есть свитер и его зовут Хэм. Он такой классный и крутой, что я решила, что у него обязательно должно быть имя — такое же классное и крутое. Вы помните Хэма?
О, Хэм удивительный, он мой отец, мой кумир, мой идеал, мой компас, мой друг и брат, всем он дядя, а для меня стал даже еще и свитером.
Я любила его, о, как крепко и преданно, с каждым романом, с каждым очерком, с каждым упоминанием моя любовь  страсть становились сильнее, чище, лучше. С ним я становилась другой.
Сначала я попращалась с оружием, мне не требовалось больше воевать с собой, с миром, я поняла кто я и что я могу: могу быть женщиной, любить Хэма, быть спутницей и музой, верно любить.
Потом настал праздник, и, казалось, он был всегда со мной, внутри и за моими пределами. Я ощущала радость каждого дня, и в каждом дне со мной был Хэм, поддерживая меня с каждой страницей — меня и мою любовь.
В жизни была борьба,  страшная, звериная бойня, она отнимала много сил и терпения, здоровья. Казалось, это должно быть время фиесты, но не было ни минуты отдыха — только борьба и Хэм, он и тогда был рядом.
Он был рядом и тогда, когда пришла старость, я оказалась на море словно какой-то старик, я была уже совсем другая, совсем новая и старая одновременно — не осталось во мне того детства в любви, юности в праздности, зрелости в борьбе, только я, море и Хэм. Он всегда был со мной, мой рыбацкий свитер по имени Хэм.

Конец